обратная связькарта сайта
TVMUSEUM.RU - logo






Анисим Гиммерверт

НИНА ГРИГОРЬЯНЦ: ПОРТРЕТ НА ФОНЕ УШЕДШЕЙ ЭПОХИ

 

Полностью ее должность называлась так: «Главный редактор Главной редакции музыкальных программ Центрального телевидения», в просторечии — музыкальной редакции. Эту должность она занимала первую половину 70-х годов прошлого столетия. Но вопреки принятому в Гостелерадио СССР правилу, слово «главный» применительно к ней следовало бы писать с большой буквы. Как и слова «человек», «личность»... Таких, как она, не было в истории нашего телевидения. И уверен, уже не будет никогда.

Она не дожила немногим более месяца до 85-летия. Ушла, оставив глубокий след в душах тех, кто пережил ее — Человека, Личность, своего Главного редактора.

 

...Серый, слякотный, совсем не весенний апрельский день 1957 года. И такой же мрачноватый с виду Дом звукозаписи на улице Качалова. Взяв пропуск, поднимаюсь на 4-й этаж. И иду, вернее бреду по длинному коридору, который упирается в квадратное, залепленное серым светом окно. Ноги — как ватные. Куда меня несет? Зачем? Ведь ничего не выйдет, кому нужен мой рассказ? Это же — радио, слушают — миллионы!

Моя Голгофа была последней комнатой в этом нескончаемом коридоре. Но то, что произошло далее, запомнилось на всю жизнь. Я вхожу в комнату, и первое, что бросается в глаза, массивный, словно бабушкин комод, магнитофон с двумя потертыми «блинами», аккуратно прибранные столы с аккуратно сложенными папками. В комнате — тихо и пусто, только за одним из столов сидит молодая женщина — черноволосая, с короткой стрижкой, черными большими глазами. Она посмотрела на меня, все поняла и сказала ободряюще:

— Это вы звонили? Ну, давайте, я почитаю. А вы — присядьте.

И улыбнулась.

Я протянул ей рассказ «Соната «Аппассионата», основанный на широко известном в советские времена факте, и в то же время являющийся плодом моей фантазии. Закончив читать, она посмотрела на меня и сказала уверенно и неторопливо:

— Что же, спасибо. Мне нравится, хороший рассказ... Подумайте, что бы еще для нас написать. А если есть готовое — приносите...

И не знал я, что это был первый разговор из тех, что сложатся потом в 46 лет дружбы с ней — и восхищения ею.

Нина Нерсесовна Григорьянц, однако, не была главной в отделе музыкально-образовательных передач, в который я попал. Первым лицом была Римма Иосифовна Генкина. В те годы се отдел был, пожалуй, ведущим в музыкальной редакции Всесоюзного радио. После войны победители потянулись не только к отвоеванному хлебу, но и к зрелищам — искусству. На первом месте стояла музыка, которая еще не так давно была оттеснена сводками Совинформбюро. Радио по-прежнему пользовалось всенародной любовью. Звучали песни, и какие песни! Но то был «штучный товар», а не ширпотреб, как ныне. Они распевались страной, и в то же время города, села, рабочие поселки и даже аулы тянулись к классике — музыка уводила от воспоминаний о страшной войне...

Истинная красота завораживает, когда становится доступной. Все, что происходило в эти годы в отделе Генкиной, было подчинено «воле народа» и называлось словом длинным, но куда как точным — «просветительство». Тон во всех начинаниях задавала сама Римма Иосифовна, женщина немногословная, закрытая для посторонних. За ее улыбкой пряталась и некоторая жесткость — хлебнула она в годы репрессий после ареста мужа. Но глубоко сидела в ней доброта, соединенная с музыкой. Консерваторская ученица Нейгауза могла стать пианисткой. Но ее учителями были еще Альшванг и Цуккерман, и она избрала стезю просветительства. Идя всю дальнейшую жизнь по этой стезе, и на радио ей не было равных.

Что только ни уходило с редакторских столов в этой комнате в эфир — через студии и аппаратные! Музыкальные радиопостановки и новеллы, очерки о композиторах и исполнителях, беседы о музыке. Монографические радиопостановки — Моцарт и Григ, Бородин, Бетховен и Глинка, новеллы — о Чайковском и Рахманинове, Прокофьеве и Мясковском, Лядове и Кабалевском, всех не припомнить, А «Беседы о музыке» велись с такой задушевностью, будто проходили за чашкой чая под большим, купленным еще до войны, абажуром...

Были еще «Радиоуниверситет музыкальной культуры», радиоальманах «Музыкальный час для молодежи». Позже его сменила «Музыка вокруг нас». 60 минут этой передачи в самое слушаемое время, в 19 час. 30 мин. по первой программе пролетали мгновенно. Аудитория объединяла все возрасты.

Передачи отдела бесследно не исчезали, и не благодаря повторам, а тому гигантскому количеству писем, которыми покрывались редакторские столы. Безответными они не оставались, с улицы Качалова письма шли чуть ли не каждому адресату. Часто завязывалась переписка. Мне уже доводилось писать о той атмосфере праздника труда и праздника человеческого общения, которая царила в ту пору в музыкально-образовательном отделе, и эта атмосфера поддерживалась руководителями музыкального радиовещания Н.П. Чаплыгиным и В.Л. Сухаревской, неизменно помогавшими тянуть незримую, никогда не исчезавшую в бурных волнах эфира нить великого дела просветительства*.(А.Гиммерверт  «Уроки музыки Риммы Генкиной». Советская музыка. 1988. № 4.)

 Кстати, статью попросила меня написать Нина Григорьянц. Она пришла на радио уже после войны, окончив ГИТИС и Музыкальное училище имени Гнесиных по классу композиции у самого Михаила Фабиановича. Попала на радио, вроде бы случайно, но оказалось, что в этом была закономерность. Генкина словно ждала ее. А присмотревшись к новому, еще неопытному редактору, сумела разглядеть в нем человека не только суперпорядочного, что было немаловажно, но еще талантливого и организованного, явно способного создавать отличные передачи.

Так родился «тандем»: Генкина — Григорьянц. И появлялись их совместные радиопостановки — «Корзина с еловыми шишками» (по рассказу Паустовского, первая работа Григорьянц на радио), а следом «Михаил Глинка» с Юрием Любимовым в заглавной роли, затем «Бетховен» с Михаилом Астанговым, «Интернационал». Над каждой радиопостановкой работали, как в театре, — по нескольку месяцев.

А вокруг... Приходили в комнату к Генкиной выдающиеся дирижеры оркестров радио — Александр Гаук и Самуил Самосуд; рядом, в других отделах, работали Сергей Баласанян, Эдуард Колмановский, Борис Чайковский, Константин Аджемов. Часто заглядывал на «радийный огонек» Ираклий Андроников, всегда идущий быстрой и легкой походкой. (Когда меня однажды представили ему: «Познакомьтесь, Ираклий Лаурсабович, наш молодой автор Анисим Гиммерверт». Он протянул мне руку и сказал обычное: «Очень приятно». А далее ошеломил меня остротой:

«Анисим Гиммерверт?.. Но почему Анисим? Почему не Амадеус? Почему не Вольфганг?»

Я работал усердно, сочиняя музыкальные новеллы. Ко мне был приставлен редактор — Лидия Корешкова, подруга Нины Григорьянц, которая  и привела ее на радио. А редактором она была замечательным, научила меня многим премудростям — «препарировать» материал, править, переставлять, клеить, сокращать и даже иной раз дописывать за автора, который уже был бессилен подчиниться воле всевидящего редактора. Школа Корешковой мне очень пригодилась в дальнейшем, но сама-то Лидия Григорьевна, как и Григорьянц, прошла школу Генкиной, а тут, как сказал поэт, ни убавить, ни прибавить…

Нина Григорьянц в руководящие кадры не стремилась, но способностями быть руководителем явно обладала и в отделе быстро стала правой рукой Генкиной, будучи к тому же сильным редактором. Путь «наверх» открывался и без ее желания; мешала, правда, излишняя скромность.

И вот ей предложили нечто фантастическое — сразу, без прохождения положенных ступеней в служебной иерархии, должность заместителя главного редактора. К тому времени Григорьянц вовлекли в члены КПСС. Явно с прицелом на повышение. Я уверен, что в партию она вступила не по карьерным соображениям. Это был конец 50-х, на дворе еще стояла пока не подмороженная оттепель, низвержение Сталина открывало для страны радужные перспективы, и Григорьянц верила в то, что они осуществятся. В ней жил оптимист со светлым мироощущением. Недаром ее любимым композитором был Дунаевский.

Генкина, узнав о том, что Григорьянц пошла на повышение, одновременно обрадовалась и огорчилась. Обрадовалась потому, что первооткрывателем достоинств Нины была она, а главное, что Нина займет достойную ее должность. А огорчилась — лишившись лучшего редактора, который был всегда рядом. Они к тому времени уже были большими друзьями. Ими и оставались до последних дней жизни Риммы Иосифовны.

Через много лет, уже находясь на пенсии, Нина Нерсесовна Григорьянц написала свои воспоминания, назвав их «Как помнится... Автобиографические заметки». Получился серьезный и обстоятельный труд: обладая великолепной памятью, не изменявшей ей никогда, она не забыла ни одного, сколько-нибудь существенного эпизода своей жизни в деталях. И людей, с которыми сводила не всегда благосклонная к ней судьба.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«Если живет во мне ощущение того, что жизнь потрачена не зря, что делалось все же какое-то полезное дело, то живет оно в значительной мере благодаря сотрудничеству с Риммой Иосифовной, человеком колоссальной работоспособности и целенаправленности, создавшей из своего отдела поистине всесоюзный музыкальный университет, что было далеко не просто в чопорном, застегнутом на все пуговицы мундире официозного радио.

Оглядываясь на годы своей работы на радио, я, тем не менее, чувствую какое-то теплое излучение, идущее оттуда до сей поры. В специфической, не самой радостной обстановке тех лет, там, в Доме звукозаписи на улице Качалова, располагался своеобразный оазис музыки, творчества и человеческой доброжелательности.

Или, может быть, как и всем старикам, мне свойственно идеализировать время молодости?»

 

Это написано на рубеже 90-х. Нине Нерсесовне шел 74-й год. Но она была еще крепка, глухота, которая неотвратимо надвигалась, пока еще только давала о себе знать, и стариковской палочки не было в ее руке, когда она выходила из дома. И как это свойственно людям в любом возрасте, вспоминала то светлое, что было когда-то в ее жизни, начисто «забыв» черные дни. А их было много.

Она пришла на радио в то время, когда закончилась сталинская атака на «космополитов». Как говорила мне о тех годах Тереза Рымшевич, многолетний редактор передачи «Встреча с песней», мы приходили на работу и не знали, кто сегодня будет уволен, а кому выпадет дорога в «казенный дом».

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«Рядом с пятиэтажным зданием Дома звукозаписи, где мы работали, на другом углу переулка, находилось двухэтажное здание особняка Берии, окруженное глухим забором. Окно коридора нашего 4-го этажа выходило на этот особняк. Оно было забрано металлической решеткой. В редакционных комнатах обычно бывало многолюдно и шумно, и редакторы выходили с авторами в этот коридор. Однажды там у окна стоял Колмановский с кем-то из поэтов. Внезапно в коридоре появился хмурый человек в военной форме. Он потребовал у них паспорта, молча заглянул в соседние комнаты, в том числе к нам, и ушел, ничего не сказав и оставив всех в тягостной растерянности. Через какое-то время паспорта вернули, и поэт смог уйти, но чувство страха осталось. А у окна поставили диван, чтобы нельзя было около него стоять...»

 

Вскоре последовал очередной сталинский «налет» -«Дело врачей». Белый халат врача-«убийцы» виделся доверчивым массам на каждом еврее. Над Генкиной повис дамоклов меч, она могла быть уволена — еще и беспартийная, и жена репрессированного. Но работник она была «кадровый», с 1931 года на радио, а значит, многократно проверенный. К тому же у нее была защита — русские композиторы-классики в ее передачах, которые и понятия не имели о политике.

К Григорьянц претензий не было — армянка.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«После того, как было покончено с Берией, и из газетных полос и передач радио начал исчезать Сталин, мы словно почувствовали, как ослабли невидимые нити, скорее, канаты, державшие нас в строгой упряжке...»

 

Но упряжка оставалась и далее, вожжи правящего «кучера» время от времени натягивались, особенно после очередного пленума ЦК по идеологии. Свои «кучера» — председатели — были в Комитете по радиовещанию — так называлось будущее Гостелерадио. Они часто менялись, каждый забывался сразу, как только исчезал из своего кабинета.

Но в самом начале 70-х радиотелевизионные вожжи попали в руки нового «кучера», который вернул в души людей забытый страх. Будто сам Сталин встал из могилы и ходил по коридорам Дома звукозаписи на улице Качалова, ТВ в Останкине («телеящики» к тому времени уже давно светились чуть ли не в каждом доме) и в светло-коричневом здании — «дредноуте» с мачтами-антеннами На Пятницкой, где находился Телерадиокомитет. В музыкальной редакции радио вскоре не стало ни Чаплыгина, ни Сухаревской, которых новый председатель отправил на пенсию. Это был Сергей Георгиевич Лапин.

Генкина понимала, что эта участь не минует и ее, она сделала шаг ей навстречу, подав заявление об уходе. И ушла, как всегда независимая, гордая. А ее отдел по прошествии некоторого времени был ликвидирован. Оказалось, просветительскую нить легко оборвать, слишком тонка она и не терпит прикосновения грубых рук.

Нина Григорьянц к тому времени уже более 10 лет была заместителем главного редактора музыкальной редакции, но не радио, а телевидения. Однако, уйдя из отдела, Генкина с ним не рассталась. Отдел все же собирался, теперь уже не за рабочими столами в Доме звукозаписи, а в квартире на Фрунзенской набережной, за праздничным столом. В дни рождения Риммы Иосифовны сюда приходили все, кто видел в этой пожилой, сразу как-то сдавшей женщине свою мать и своего друга. Среди них всегда была Нина Григорьянц...

 

Шаболовка, милая сердцу каждого старого телевизионщика — с крохотным садиком неподалеку от входа, студийными зданиями-невеличками и редакторским корпусом, похожим на современную пятиэтажку. И наконец, с персонажем из сказки — вытянутым до облаков гигантским пауком-телебашней. Слово «Шаболовка» — символ телевидения середины прошлого века.

Тесные, душные летом редакционные комнатки. В одну из них из кабинета в Доме звукозаписи переехала Нина Григорьянц, посланная сюда для «укрепления руководства» начавшей набирать обороты музыкальной редакции.

Во главе редакции стоял обаятельный, остроумный человек, талантливый музыкант, душа застолий, но не очень-то организованный — Владимир Михайлович Меркулов. С Григорьянц, умевшей работать с утра до позднего вечера, он почувствовал себя уверенней. В одной из маленьких комнатушек, метров 15, не более (она именовалась «Отдел музыкального театра»), собиралось до 20 человек. На всю эту творческую «ораву» приходилось два стола, третий занимала Григорьянц. По ее предложению отдел работал в две смены, она же — в обе. Здесь шла редакторская работа над сценариями спектаклей и фильмов, здесь же Григорьянц принимала редакторов и режиссеров других отделов — за ней была еще и эстрада, а там передач поболее, там вскоре появилась самая «фирменная» — «Голубой огонек». А в доогоньковский период гордостью Нины Григорьянц был только «Музыкальный киоск», ею придуманный и поставленный на «колеса». Именно Григорьянц разглядела в молоденькой девушке-редакторе Элеоноре Беляевой очаровательную актрису-ведущую.

«Голубые огоньки» подсказало время. Растущему телевидению, уже сменившему лакированные «ящички» с линзой — «КВН» — на «Рекорды» и «Старты» — это уже были «ящики», без линз — нужны были не только сборные концерты, которые транслировались из Колонного зала, и не только небольшие передачи, но и солидная развлекательная программа. Ею и стал «Голубой огонек», над ним работал отдел эстрады, а в критических ситуациях, без которых телевидение не бывает, — и почти вся редакция.

В большом коллективе единомышленников должен быть «человек-мотор». Им стала Григорьянц. Она умела разогреть страсти, умела их и погасить. Лучше, чем кто-либо другой, умела разглядеть в сыром материале будущую передачу. Не была конъюнктурщиком, но время и его задачи чувствовала очень тонко. «Огоньки» в ту пору выходили по субботам, эфир — «живой», видеозаписи еще не существовало. (Эстет Генкина, не любившая эстраду, считала «Голубые огоньки» верхом пошлости и не скрывала этой суровой оценки от Нины Нерсесовны. И ошибалась. «Пошлости» в «Огоньках» Григорьянц не было и в помине. И так все 13 лет ее причастности к руководству редакцией. Да уж куда больше — мало кто знает, что она не рекомендовала приглашать в передачи Пугачеву, находя в ней «пошлинку». Правда, это было до феерического взлета певицы с песней «Арлекино», с которой началось повальное всенародное сумасшествие — пугачевский фанатизм.)

Музыкальный эфир рос — и по дням, и по часам. Нужны были профессиональные кадры, и Григорьянц тихой сапой начала добывать их у Чаплыгина. На ТВ ушло несколько редакторов, в том числе и пишущий эти строки, к тому времени уже сменивший свой «статус» нештатного автора на штатного редактора. Телевидение привлекало «ездой в незнаемое», а Григорьянц, умевшая смотреть далеко вперед, рисовала широкие перспективы на этом пути.

Так и получилось, что благодаря ей музыкальное paдио протянуло руку помощи малышке -телевидению. Кто-то из «беглецов» ушел на «Голубой огонек», в эстраду, я же выбрал музыкальный театр, где шла работа сразу над несколькими спектаклями. В этом телетеатре Григорьянц открыла цикл «Жизнь замечательных музыкантов». Были поставлены двухсерийные «Иоганн Себастьян Бах» и «Оправдание Паганини», спектакль «Неоконченная симфония» — о Шуберте (его роль исполнял никому тогда неизвестный Александр Калягин, поразивший всех мастерством и портретным сходством со своим великим героем). Ставились спектакли, состоящие из фрагментов опер русских и советских композиторов, одноактные оперы зарубежных авторов - Равеля, Пуленка, Пуччини, словно написанные для телевидения, которого при их жизни не существовало. Отважились даже на буффонаду — «Этот брадобрей из Севильи» — по «Севильскому цирюльнику» Россини.

Пылкой любовью Нины Григорьянц были телевизионные малоформатные оперы — ее идея, ее начинание — написать которые она предложила нескольким молодым композиторам, и они с энтузиазмом принялись за дело. Три из них удалось поставить — оперы Юрия Буцко, Кирилла Волкова и Владислава Агафонникова. Хотела устроить конкурс на лучшую телеоперу, но это осталось только в ее мечтах. И не по ее вине...

А всего за несколько лет в 60-х было поставлено 40 музыкальных спектаклей! И это — на нищем шаболовском телевидении, где были всего две студии, приспособленные для постановочных передач!

И, наконец, — биографические телефильмы (кинообъединения «Экран» на телевидении тогда еще не было.) Из них упомяну три: «Сказание о русской земле» — фильм, посвященный Юрию Шапорину; «Сын Оки» — об Александре Пирогове, и лучший, на мой взгляд из биографических фильмов — «Особняк на улице Графтио» — о Шаляпине.

В конце 60-х, обретя уже значительный опыт в музыкальном телевидении, Григорьянц выпустила небольшую книжку «Музыка на экране», которую я бы назвал исследованием, единственным в своем роде. Это были ее размышления об особенностях создания музыкальных передач, о роли редактора. И хотя она не трудилась над ними в студиях, но через ее руки проходила их не одна сотня, она же была человеком наблюдательным с острым взглядом, ее аналитический ум делал выводы из успехов и неудач. Со стороны все виднее...

 

Из книги «Музыка на экране»:

«Готовится ли передача в стенах телевидения, или исполнители приглашаются с уже готовым материалом, написана ли песня по инициативе редакции или это отрывок из спектакля, идущего в театре, — художественный критерий в их оценке всегда один. У редактора может быть лишь один подход, одна позиция в отношении к материалу, который он так или иначе готовит для экрана. В каком бы жанре музыкальный редактор телевидения ни работал, он не может забывать о воспитательном назначении искусства. В любой передаче он должен проводить определенную художественную политику, отбирая для эфира произведения, достойные миллионного тиража.

Только уважая своих зрителей и понимая музыку как искусство содержательное и глубокое, можно выполнить свою задачу — нести людям одновременно и полноценный отдых, и радость знакомства с миром прекрасного».

 

Что ж, в те времена это знакомство было не шляпочным…

Что произошло дальше с телевизионным музыкальным театром? А дальше... Дальше пришел, как я уже говорил, тот самый новый председатель, и театр вскоре был закрыт. Но это уже новая глава в жизни Нины Нерсесовны Григорьянц.

Для чего я столь подробно пишу о музыкальной редакции Шаболовской эпохи, где первой скрипкой была Нина Григорьянц, а дирижировали Владимир Меркулов и Георгий Иванов — заместитель председателя Комитета тогда уже по телевидению и радиовещанию? Кому это интересно сегодня? Но ведь это было, было и осталось в пожелтевших папках и коробках кинопленки в телерадиоархиве. Правда, сегодня ТВ убежало далеко вперед и в сторону от 60—80-х годов, и его прошлое ему ненужно. Другое ТВ, другие люди. Сегодня делается американское телевидение, как несколько лет назад признался один из руководителей ОРТ. Что поделаешь, каждому времени — свой фрукт. Главное, чтобы он был сочным и сладким.

Но вот недавно в Музее Шаляпина на Садовом кольце мне довелось увидеть тот самый фильм, который был снят на Шаболовке в середине 60-х прошлого века - «Особняк на улице Графтио». Ушедшее время, этот ностальгический плюсквамперфект, дохнуло на меня, но я быстро забыл о плохой пленке, на которой снят фильм, о тесных наших комнатках, о грохочущих дверях единственного лифта, о запахе котлет, который расползался по нашему корпусу из столовой, — я оказался у этого фильма в плену и дышал только в те секунды, когда позволял экран.

С конца 69-го Шаболовка стала превращаться в останкинскую «подсобку». Засветились окна огромной коробки из стекла и бетона, построенной с русским размахом по европейским канонам близ Шереметевского дворца. Шприцеобразную высоченную телебашню увенчивал красный флаг — как символ незыблемости советского государства. Увы...

Переезд в Останкино был радостным событием в жизни телевизионщиков. А затем последовало другое событие, на сей раз — безрадостное, теперь уже в масштабе всего Телерадиокомитета — в председательском кресле появился Лапин, человек жесткий, не сказать более, — жестокий, непредсказуемый в своих решениях, оценках, отношении к подчиненным; к тому же он был еще сталинским «ястребом» по части антисемитизма.

И все пять лет, которые работала при нем Нина Григорьянц, были годами их противостояния — маленькой беззащитной женщины и койота, всегда готового к прыжку. Противостояние председателю могло привидеться только в страшном сне любому, кто по должности своей общался с ним.

Приход Лапина Нина Григорьянц встретила исполняющим обязанности главного редактора. Буквально накануне, будто чувствуя появление «новой метлы», распрощался с телевидением Меркулов. Теперь «Нерсесовна», как ее называли в редакции (любя и заглазно, конечно), сидела в просторном кабинете за большим рабочим столом с несколькими телефонами; один из них был председательский, зеленого цвета, как светофор, открывающий дорогу ругани и недовольству «Хозяина». Двери ее кабинета не закрывались; все, кто работал в редакции — от заместителя главного до помощника режиссера, — могли войти по мере надобности. Приходили за советом, помощью, подписью под документом. Референтка Лиля, обожающая свою Нерсесовну, была недовольна, но пропускала всех согласно распоряжению Григорьянц.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«Основным упреком Лапина в мой адрес все эти годы, что я имела несчастье работать с ним, было: «Почему решаете сами?» «Но если главный редактор не решает, тогда он не нужен», — неизменно отвечала я.

Была у нас одна молодая женщина — главный редактор одной из редакций, которая ежедневно к нему являлась на Пятницкую к 9 часам утра «посоветоваться». Однажды, когда я пришла к нему утром по вызову, он, не стесняясь меня, спросил Мамедова (первого зампреда, куратора телевидения. — А.Г.): «А что, эта дура уже здесь?» Впрочем, это не помешало «дуре» благополучно проработать с ним много лет».

 

Ей полагалась персональная машина, она и была — черная «Волга». Как у чиновников высокого ранга. Что делает этот «чиновник»? Отдает машину редакции — ведь сколько разъездов по срочным служебным делам у ее подчиненных! А сама... Сама ездит на старой красненькой «мыльнице» — «Запорожце», с работы и на работу, в Комитет на Пятницкую. И не стесняется своих коллег — главных редакторов, которые подъезжают к ступенькам здания комитета на своих черных «Волгах». Уверенных в себе только до порога лапинского кабинета.

Первый гром над головой Григорьянц прозвучал вскоре после воцарения Сергея Георгиевича. Музыкальная редакция еще до его прихода начала подготовку развлекательного шоу (последнее слово тогда было в изгнании) «Артлото». Автор идеи — Нина Григорьянц, сценарист — Аркадий Арканов, режиссер — Евгений Гинзбург. Передача была показана Лапину, он посмотрел ее, отвлекаясь на телефонные звонки и посетителей, и дал разрешение на выход в эфир. Но когда увидел ее в эфире — ужаснулся: что за движения у танцующих, что за исполнители! А ведущий, Федор Чеханков, — на нем розовый пиджак с какими-то шарами!

Был вызван к Лапину режиссер, который еле унес ноги. С Григорьянц председатель даже не соизволил разговаривать, что означало сильное раздражение. Выговор, на которые Лапин оказался щедрым, был обеспечен. И вдруг... На «Останкино» обрушилась почта. В редакцию письма и телеграммы доставлялись мешками. И когда подсчитали их число, оно оказалось невероятным — миллион! Такого телевидение еще не знало. Лапину назвали эту цифру. Он был потрясен. И стал... расхваливать передачу в ЦК и на различных совещаниях, и просто при случае, называя «Артлото» последним достижением советского телевидения.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«Передача года два-три пользовалась шумным успехом. Когда я ездила в ЦК представляться на предмет утверждения меня в должности, единственными вопросами, задаваемыми мне во всех руководящих кабинетах, были вопросы, связанные с «Артлото»: «Правда ли, что Чеханков и Голубкина — муж и жена?» «Как проводится вытягивание шаров — честно или с подставой?» И снова: «Так кто же все-таки муж Голубкиной?»

 

Это была первая, но не последняя метаморфоза Лапина на глазах Нины Григорьянц, Она понимала: всесильный в стенах своего Комитета Лапин — трусливая овечка там, «наверху», и смертельно боялся «самого», хотя вслух называл его своим другом. Да и вообще, гнев любого высокого функционера ЦК был для него страшен. Чиновник всегда труслив, даже если у него волчьи повадки.

Следующий курьез связан с «Голубым огоньком». Еще до Лапина эта передача перестала выходить еженедельно, но все же появлялась в эфире к так называемым профессиональным датам — ко Дню строителя, Дню металлурга, рыбака и т. д. Теперь же волей председателя она стала дежурным блюдом только к государственным праздникам плюс Новый год и Восьмое марта. И приглашались уже не только космонавты, спортсмены, ветераны войны, но и — в обязательном порядке! — заводские рабочие-передовики, строители, комбайнеры, доярки, шахтеры и т. д. «Огоньки» стали пафосными, с гремящими оркестрами, хорами, танцевальными ансамблями. Куда подевалась их умиротворяющая камерность и теплота. Они должны были развлекать во время застолий в домах телезрителей, особенно во время встречи Нового года. (Эльдар Рязанов однажды сказал мне в ответ на приглашение сняться в новогоднем «Огоньке» слова, достойные комедиографа: «Да никогда! Это меня под водку с селедкой?!») И сколько нужно было приложить труда и изобретательности всем, кто денно и нощно работал на «Огоньках», чтобы вдохнуть в эту скучающую массу за столиками в студии юмор, веселье, простоту общения!

Так вот — курьез.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«О том, что он личный друг Леонида Ильича, мы узнали с первых дней воцарения Лапина. О том, что все программы должны ориентироваться на личный вкус Брежнева, разгадали не сразу. Но уж о том, что целенаправленно и стремительно рос культ «дорогого Леонида Ильича», разгадать было немудрено. Что же до вкуса Брежнева, то, по-видимому, он был самому Лапину не очень ясен и потому тот часто попадал «пальцем в небо».

Однажды мы приготовили очередной праздничный «Огонек». Вся бригада после просмотра была вызвана к председателю на ковер. Нас ждал жесткий разнос. Все оказалось в передаче плохо — и музыкальная программа, и сценарий, и ведущие. После напряженной многодневной работы, в том числе и ночной, бригада ушла домой совершенно опустошенная. До эфира оставался день, и кроме замены одного-двух номеров сделать ничего было невозможно, да и неясно, что вообще нужно было изменять. Праздники прошли. В первое же рабочее утро — звонок. Лапин любезно поздравляет с прошедшими праздниками и... благодарит за передачу. Он подписал приказ... о премировании всей бригады (и меня!). «Представляете, Леонид Ильич так и сказал: «Ты заставил меня не спать до трех часов ночи! Ха-ха-ха!»

Я все время пишу «разнос», а не критика, потому что критика подразумевает хоть какую-то аргументацию».

 

Трусость и благоразумие часто соседствуют. Григорьянц не была трусливой, благоразумия ей доставало, чтобы не фрондировать, распоряжения председателя она выполняла вне зависимости от того, нравились они ей или нет. Но...

Как-то я сидел у нее в кабинете, в кресле напротив стола с телефонами, и уже собирался уходить, как вдруг раздался звонок. «Это — он», — мрачно сказала Григорьянц, сняла зеленую трубку и поднесла ее к уху, неплотно прижав. Я услышал рокочущий басок председателя и увидел, как поднимается со своего глубокого кресла Нина Нерсесовна, как на лице ее выступают красные пятна. Подумал: очередной разнос? Или — приказ?

Оказалось — последнее. И вдруг я слышу: «Нет, Сергей Георгиевич. Нет, нет... Это — невозможно. Редакции это не по силам...»

Басок становится громче. Григорьянц спокойна:

«Да, да ... Извините, Сергей Георгиевич. До свидания». И она опустилась в кресло, тяжело дыша.

Ее комментарий того, в чем она отказала председателю, я слушал плохо. Я был потрясен. Сказать Лапину слово «нет» — да кто отважится на такое? В Гостелерадио — армейская дисциплина, да еще «дедовщина»! Приказ должен быть исполнен любой ценой и без обсуждения. Очевидно, на этот раз цена была слишком высока.

Лапин слыл не просто антисемитом, а антисемитом воинствующим. Да и воинство он собрал вокруг себя, которое готово было выполнить любое его повеление. Сказал бы устроить погром — оно бы его устроило. Впрочем, погромы эти устраивал он сам. Из телевизионной эстрады были изъяты все «лица еврейской национальности». И неважно, что это были исполнители очень популярные. В передачи не позволялось брать Эмиля Горовца, Нину Бродскую, Ларису Мондрус, Вадима Мулермана, Майю Кристалинскую. Оставался один Кобзон. Лапин ему благоволил — Иосиф Давыдович уже в ту пору мастерски пел гражданские и патриотические песни, чем покорил сердце Сергея Георгиевича.

Конечно, никаких письменных и даже устных распоряжений на этот счет Лапин не отдавал, он просто вычеркивал неугодные имена из программ, особенно — праздничных. Григорьянц с трудом «пробивала» опальных исполнителей на четвертую программу.

 

Однажды она получила приказ об очередном сокращении, до которых Лапин был большим охотником. Пришедший к ней в кабинет инспектор отдела кадров прозрачно намекнул, что сократить следует, в основном, все тех же «лиц еврейской национальности». Григорьянц приказа, тем не менее, не выполнила...

И еще один смелый поступок Григорьянц.

После того, как Лапин отстранил от эфира великолепного ведущего «Кинопанорамы» Алексея Каплера — знаменитого сценариста еще с довоенных времен, отсидевшего в 40-х годах несколько лет за любовь к дочери Сталина, — в угоду председателю руководители редакции кинопоказа стали выживать с телевидения одного из редакторов Каплера, женщину интеллигентную и явно не борца.

Узнав об этом, Григорьянц в отсутствие Лапина и с помощью Мамедова, подписавшего приказ, перевела ее в музыкальную редакцию, за что потом пришлось объясняться с рассерженным Лапиным. Энвер Назимович Мамедов не любил Лапина и с большим уважением относился к Григорьянц за безупречную работу и нелегкие отношения с председателем. Как-то, распекая одного из ее заместителей, который обычно сваливал свои грехи на «шахиню», как он называл Григорьянц, Мамедов гневно бросил: «Хватит вам прятаться за хрупкие плечи Нины Нерсесовны!» И сказано это было прилюдно.

В самом начале 70-х годов появились две передачи, которые и сегодня связывают нас со временем Нины Григорьянц в Останкине: телевизионный фестиваль «Песня года» и более скромная, но как оказалось, жизнестойкая передача «Утренняя почта». Правда, сегодня они мало похожи на те, что были когда-то. И если задачи «Утренней почты» были невелики — развлекательные полчаса в воскресенье утром — то «Песня года» была «примой-передачей», как и «Голубой огонек». Многочасовой финал фестиваля в Концертной студии Останкино первым новогодним вечером был продолжением теплого домашнего праздника, который начинался накануне ночью. Не буду говорить о талантливых песнях и их исполнителях, которыми блистала передача. Не буду говорить о композиторах и поэтах, которые сидели в зале, и зал награждал их бурными аплодисментами. Имена авторов этих песен знала страна.

А как «Песня года» появилась в редакции? В чьей светлой голове родилась её идея?

...Первый финал, конец 1971 года. Мы торопились в Концертную студию, чтобы помочь развесить игрушки на елке, привязать к креслам шары, тащить стулья на сцену, расставлять пюпитры для оркестра Силантьева — мы все, от главного редактора до помощника режиссера. Вся редакция помогала строить красивое, нарядное здание, которое называлось «Песня года». А его зодчим была Нина Григорьянц. Это была ее идея, ее, как ныне говорят, ее, как ныне говорят, — проект, утвержденный довольным председателем.

Спустя 30 лет заговорили о юбилее передачи. Но никому из наших наследников не пришло в голову узнать имя «виновника торжества», послать ему приветственное письмо, а то и взять интервью. Одно лишь оправдывает их — Григорьянц не любила говорить, о том, что идея передачи — ее, о чем мало кто знал.

Нынешняя «Песня года» — ее финалы — уже давно забыла о своем «домашнем очаге» — Концертной студни в Останкино, она теперь принадлежит Кремлевскому дворцу на 6 тысяч мест. Что ж, популярность обязывает...

 

Не соединимы они — век нынешний и век минувший. Сегодня песня помолодела. Но не душой, а телом. В первых финалах фестиваля исполнителям было лет по тридцать, тридцать пять. Сегодня певцы лет на 10 моложе. В зале молодежь имеет явное преимущество перед зрителями даже среднего возраста. Она не сидит чинно, как в былые времена, а поднимает руки, раскачиваясь в экстазе. Воплями и оглушительным свистом провожает своих кумиров. А кумиры поют попсу. Ее любит зритель. Так он воспитан телевидением 90-х.

И сегодня на финалах «Песни года» нет того звездного обилия композиторов и поэтов в первых рядах зрительного зала, как это было в 70-х. Ряды напоминают скамейку дублеров-запасных во время футбольного матча. Вот только «основного состава» уже давно нет. Поэтому сегодня «Песня года» выбрасывает ворох песен, о которых хочется поскорее забыть...

Вторая передача-долгожитель (а всего их на нынешнем ТВ осталось шесть, из которых три появились во времена Григорьянц в музыкальной редакции) — «Утренняя почта». Подумать о развлекательной передаче по утрам в субботу нас — меня и моего соавтора Леонида Сандлера, также имевшего счастье служить под началом Григорьянц, — просила Нерсесовна. Мы принесли ей хаотичный прообраз той передачи, которая затем и стала «Утренней почтой». Григорьянц быстро навела порядок в нашем немыслимом хозяйстве, в обилии сюжетов, идей и тем. И будущая передача сразу же обрела стройность и привлекательное лицо. Зернышком в ней были письма, приходившие в редакцию целыми пачками каждый день. Поначалу наша передача так и называлась — «По письмам телезрителей». Обтекаемо — чтобы спрятать ее от сверлящего ока председателя. Но через полгода Григорьянц все же название потребовала — передачу телезритель заметил, и она набирала обороты популярности. Пора было «выйти из тени». Сандлер предложил — «С утренней почтой». Григорьянц название понравилось, но букву «с» она убрала. Получилось название, которое и сегодня значится в телепрограммах. Только вот лицу нашей передачи время сделало пластическую операцию. Наверное, так и должно быть...

Эстрада — первейшая забота главного редактора музыкальной редакции. Так всегда говорила Григорьянц: знала — массы любят песню, ее требуют и слуги народа — «верха», путавшие Чайковского с Мясковским. Но Григорьянц ни на минуту не отстранялась от классики, от современной филармонической музыки. В Останкино уже не готовились музыкальные спектакли, но шли фрагменты из опер и балетов, поставленных Большим театром. Снимались симфонические концерты, переносились в студию оперетты. Не забыт был и романс.

Однажды Григорьянц изменила себе, подчинившись неразумному указанию председателя. И это ей дорого обошлось. Редакция, в лице главного редактора, получила задание создать спектакль по произведениям одного известнейшего композитора, и не только музыкальным, но и литературным. Они были «гарниром» к одноактной опере, которую не хотел ставить ни один театр в стране, несмотря на огромный авторитет композитора, автора песен, которые еще с довоенных времен стали нашей песенной классикой — кстати, в спектакле их не было. Кроме оперы, композитор «напихал» свои остроты, не очень-то высокого полета, да и вообще все то, что ему хотелось, чаще всего — дурного вкуса. Григорьянц яростно сражалась с ним, но тот бегал к Лапину, Лапин звонил Григорьянц, и в этом единоборстве побеждал потерявший всякую меру композитор. Зная неуступчивый характер Григорьянц, Лапин не кричал, не требовал, а уговаривал соглашаться с автором. Нерсесовна, как она призналась впоследствии, «махнула на все рукой». Передача вызвала массовый протест в письмах и звонках в редакцию, а на съезде Союза композиторов, который состоялся вскоре, была осуждена с высокой трибуны. Как считала Григорьянц, композиторы, имевшие много претензий к Лапину, отыгрались на этой передаче. И за неудачу винила, прежде всего, себя, остро переживая.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«После съезда Лапин вызвал меня «на ковер». У него был в это время Сатюков, разжалованный из «Правды» после смены власти и сосланный к нам в ранге члена коллегии и главного редактора Учебной редакции. Тон разговора при третьем лице бывал более сдержанным. Но пилил меня Лапин долго и, как бы позабыв о своих указаниях, винил во всем меня. Я не стерпела и, в конце концов, сказала: «Если во всем виноват главный редактор, то считайте, что его с завтрашнего дня у вас нет». Лапин опешил, к такому он не привык, и после неловкой паузы сказал, что нельзя так реагировать на критику; словом, дал отбой. Но под конец снова разошелся: «Вот завтра мы посмотрим, как вы понимаете задачу руководства редакцией». Провожая меня к двери по огромному лапинскому кабинету, Сатюков сказал мне с укоризной: «Ну разве можно так с председателем...» А на завтра было назначено общее собрание двух музыкальных редакций — радио и телевидения...»

 

В этот день противостояние председателя комитета и главного музыкального редактора достигло апогея. В большом конференц-зале комитета состоялось собрание двух музыкальных редакций. Пришло около 200 человек. Я никогда не забуду всего того, что там произошло.

Главный редактор музыкального радио Г.К.Черкасов что-то говорил о достижениях своей редакции. Был он человеком мягким и бесконфликтным и в джунгли взаимоотношений с руководством комитета лезть не хотел. Помню, как на сцену, где в президиуме сидел Лапин, вышла Григорьянц; взойдя на трибуну, надела очки и начала говорить. И зал вдруг замер. Она говорила о недочетах в работе редакции, о трудностях в техническом обеспечении, о безразличии к редакции руководства Гостелерадио и лично председателя — много чего говорила, и все по существу. «Ваше время истекло», — резко оборвал ее Лапин. «Но я не закончила, Сергей Георгиевич», — не сдавалась Григорьянц. Она резким движением сняла очки и уже без бумажки продолжала говорить, перечисляя беды своей редакции, обвиняя комитет в попустительстве. Закончив, спокойно стала спускаться со сцены.

Я помню, как овация загремела в зале. Как неистово аплодировали ей обе редакции. И как Лапин поднял руку, но овация продолжалась. И сквозь ее грохот я услышал слова председателя: «Это - дешевые аплодисменты! Это — подстроено!». И бессильно опустился на стул. «Он ей этого не простит», — так сказал Мамедов после собрания. Эти слова передали Григорьянц.

И не простил...

Спустя год, в марте 1975 года Нина Нерсесовна Григорьянц подала заявление об уходе на пенсию по возрасту и состоянию здоровья. Это было относительной правдой, а безусловной — нежелание дальше работать с Лапиным. В последний день работы Григорьянц Лапин собрал редакцию в своем останкинском кабинете. Мне не довелось присутствовать на этом «прощании». И слава Богу — я не стал свидетелем бесчеловечной, злой, жестокой экзекуции, которой публично подверг мстительный маленький человечек смелую и решительную женщину.

 

Из воспоминаний Н.Н. Григорьянц:

«Я часто думаю, почему Лапин не испытывал ни смущения, ни стыда перед нами, даже когда явно лгал или менял свое мнение на противоположное. И поняла: мы были для него неполноценными людьми. А с рабами — кто же считается? И в этом, может быть, заключалась самая тяжелая драма, тяжелое последствие его пребывания во главе Гостелерадио. Он дал как бы свободу наоборот: свободу от свободного поиска, свободу от самостоятельного решения, свободу от порядочности, от чувства товарищества. Все эти цветы, вероятно, взошли бы и без него, но он внес в этот процесс распада свой незабываемый фундаментальный вклад. И потому не может быть забыт...»

 

Аналог этому наша история знает, но уже в глобальном масштабе...

Она была еще полна сил, когда началась ее пенсионная старость длиной в 28 лет. Ее не забывали, к ней приезжали близкие друзья, но с каждым годом их становилось все меньше. Она не искала себе дела. Сразу после ухода из «Останкино» ее пригласили в научно-методический отдел Института радио и телевидения — ВНИИРТа, который находился на той же, памятной для нее, улице Качалова. Теперь она сидела за маленьким рабочим столом в тесной комнатке, как когда-то на Шаболовке. Она занималась разработкой жанровой классификации ТВ-передач — основой производственных нормативов, по которым велись расчеты на телевидении. Была, как всегда, аккуратна, работала безошибочно. Если расчеты делала Григорьянц, значит, это было правильно и сомнений не вызывало. Авторитет ее и здесь был велик.

Но через два года она покидает улицу Качалова — на этот раз навсегда. Она — персональный пенсионер, еще на ТВ в Останкино ей присвоили звание заслуженного работника культуры РСФСР. Она смеялась — зачем оно ей? Это звание давало льготы, которыми она не пользовалась. Разве что за квартиру платила меньше...

Но ведь надо же чем-то заняться. Персональным пенсионерам ничего не остается, как копаться в огородах на своих дачах, выращивать огурцы с помидорами — всем, начиная с премьеров. У нее нет дачи, но есть балкон. Придет время, и она будет сажать на нем огурцы и искать удобрения в магазинах. Десяток огурцов за лето — большая победа. Она их щедро раздает друзьям. Теперь, наконец, много читает. И есть время на то, чтобы вернуться к любимому занятию давних времен — сочинению песен. Это было в годы войны, когда она оказалась в Сталинабаде, в эвакуации, стала сочинять песни и выступать с ними в госпиталях.

Григорьянц покупает маленький аккордеончик-четвертушечку, и он становится ее главным спутником жизни. Друзья, приходя к ней, слушают новые песни. Ей советуют: «Нина, отдай их на радио!» Она отказывается — песни, на ее взгляд, не столь хороши, чтобы их передавать на радио, а снисхождение ей не нужно, использовать свое служебное положение, хоть и бывшее, противоречит ее принципам.

Благодаря песням Григорьянц обратилась к поэзии. Особых любимцев у нее не было, она любила многих поэтов, ну, может быть, более других Сильву Капутикян, Маргариту Алигер и Веру Инбер. Уж очень тонки, как женская душа, их стихи. Но вот — «пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута и стихи свободно потекут». Так оно и случилось — появляются ее стихи, Нины Григорьянц. Жаль, поздно, считала она, мастерства маловато. А потом на свои стихи она пишет музыку.

 

Когда в кругу друзей мы замолкаем вдруг,

Из сердца просятся признанья.

Невольно тише речь, и все теснее круг,

Приходят к нам тогда воспоминанья...

 

Она не только много читает, но и многое перечитывает. Все больше и больше притягивают ее книги Мариэтты Шагинян. Почему? Может быть, потому, что ее проза хороша, а размышления — глубоки и мудры. И притягивает еще ее любовь к родной Армении. Для Григорьянц Армения — тоже родина. Правда, «историческая». Родилась в Николаеве, росла в Одессе, и уже полвека живет в Москве. Она едет в Ереван. И не только из любопытства. Хочется взглянуть на ту землю, где остались ее корни. Твердую, каменистую. Уж не эта земля ли дала твердость ее характеру?

 

Казалось, все привычно просто,

Жизнь до краев полным-полна,

И я прожить могла бы до ста,

Не зная, где лежит страна,

Моя страна, где все как в детстве —

И солнца жар, и жар сердец,

Где бегал мальчиком отец мой,

Мой незнакомый мне отец.

 

Нерсес Григорьянц был расстрелян во время Гражданской войны. Белыми или красными — никто не знал. Его дочери тогда был всего год.

Десять лет назад, в 1994 году, «вышел из печати» сборник стихов Нины Григорьянц. Печать — пишущая машинка. Количество экземпляров — 5. Название — «Огуречное лето-92». Количество страниц — 33... А друзей становится еще меньше. Они покидают ее, потому что уходят в мир иной. Не буду называть их пофамильно. Пожалуй, только двоих — Татьяну Попову, ее заместителя в редакции, большого друга и любовь в жизни. Майю Соймонову — великолепного редактора, на которую Григорьянц всегда могла положиться, доверяя ей самое трудное — «Голубые огоньки» и «Песню года». Много лет подряд, 4 июля, в день рождения Татьяны Поповой, друзья-телевизионщики собирались на ее даче в Баковке. Для нас это был праздник, наш личный, шестой в году после пяти государственных...

В конце 90-х ее недуг — наступившая глухота — окончательно победил. Григорьянц не могла разговаривать по телефону, смотреть телевизор, слушать радио. Человек, всегда отслеживающий самые разные события в стране и в мире, интереснейший собеседник, обладавший блестящим умом и эрудицией, был заточен в безмолвие. Появились «бетховенские тетради», как она шутя говорила, — листки бумаги, на которых ей писали гости все то, что они хотели сообщить. Григорьянц обычно сидела за своим маленьким столиком в кресле; горела настольная лампа; она брала листок с записью, читала, надев очки, и, сняв их, отвечала на вопросы и сообщения. А взгляд у нее был по-детски виноватым. Вот такая теперь была беседа. И оставшись одна, читала, читала, читала. Книги, старые журналы, газеты. А еще перечитывала оставленные ей записи «бесед». Теперь это был ее мир, в котором она не чувствовала себя беспомощной

...Она ушла светлым летним днем, под вечер, ушла тихо и спокойно, уснув сном праведника, на этот раз — непробудным. Она и была праведником всю свою жизнь...

 

P.S. А на черной «Волге», которую она как-то отдала редакции, преемник Григорьянц повесил белые занавесочки. Его жена звонила в редакцию и повелевала подать машину к подъезду ее дома...

 

                     (Журнал «Музыкальная Академия» № 4-2004)

 

Н.Н.Григорьянц, 60-е годы


Р.И.Генкина


За работой... Останкино, начало 70-х


С соратницами - Майей Соймоновой и Татьяной Поповой, 60-е годы


Н.Н.Григорьянц, 80-е годы




 
 
ИПК - Институт повышения квалификации работников ТВ и РВ Высшая Школа Телевидения МГУ им. М. В. Ломоносова Вестник медиаобразования Юнеско МПТР Фонд Сороса Rambler's Top100
О проектеО Творческом Центре ЮНЕСКОКонтактыКарта сайта

© ТЦ ЮНЕСКО, 2001